ЗОЩЕНКО Михаил Михайлович (28 июля 1895 — 22 июля 1958) — русский советский писатель.

Начиная с августа 1943 года, в период расцвета славы Зощенко, в литературном периодическом журнале «Октябрь», была начата публикация первых глав повести «Перед восходом солнца». В ней писатель пытался разобраться в своей меланхолии и неврастении, основываясь на учениях З. Фрейда и И. Павлова. 14 августа 1946 года появилось Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором подверглись жесточайшей критике редакции обоих журналов «за предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе». Журналу «Звезда» запрещалось в дальнейшем печатать произведения писателя, а журнал «Ленинград» был вообще закрыт. Вслед за Постановлением на Зощенко и А. Ахматову обрушился секретарь ЦК ВКП(б) А. Жданов. О повести «Перед восходом солнца» в своем докладе он говорил: «В этой повести Зощенко выворачивает наизнанку свою подлую и низкую душонку, делая это с наслаждением, со смакованием…». Этот доклад послужил сигналом к травле и исключению Зощенко из Союза Писателей СССР. В 1946 - 1953 он главным образом занимался переводческой деятельностью без права подписи переведённых работ, а также подрабатывал сапожником.
Окончание книги было опубликовано уже после смерти писателя, почти через тридцать лет с момента выхода в свет ее первых частей. Редакция журнала «Звезда» публикуемый текст назвала «Повесть о разуме». Притом указание на то, что он является второй половиной повести «Перед восходом солнца», отсутствовало. Это же указание отсутствовало и в отдельном издании «Повести о разуме», напечатанном в 1976 году в издательстве «Советская Россия». Тем самым было как бы узаконено разделение единого произведения Зощенко на две самостоятельные книги.
Восстановление первоначальною статуса повести «Перед восходом солнца» произошло в 1987 году с выходом третьего тома Собрания сочинений М. М. Зощенко.

Из повести «Перед восходом солнца»

<…>

КАФЕ «ДВЕНАДЦАТЬ»

      Это кафе на Садовой, двенадцать. Я сижу здесь за столиком с моими товарищами.
      Кругом пьяные крики, шум, табачный дым.
      Играет скрипка.
      Я бормочу стихи Блока:

      Вновь сдружусь с кабацкой скрипкой…
      Вновь я буду пить вино…
      Все равно не хватит силы дотащиться до конца
      С трезвой жалкою улыбкой, за которой
      Страх могилы, беспокойство мертвеца…

      К нашему столику, неуверенно шагая, подходит человек. Он в черной бархатной блузе. На груди у него большой белый кисейный бант.
      Лицо этого человека обсыпано пудрой.
      Губы и брови подведены.
      На лице улыбка — пьяная и немного оконфуженная. Кто-то говорит:
     — Сережа, садись с нами.
      Теперь я вижу, что это Есенин.
      Он грузно садится за наш столик. Сердито смотрит на какого-то пьяного. Бормочет: «Дам, в морду… уходи…»
      Я поглаживаю руку Есенина. Он успокаивается. Снова улыбается как-то сконфуженно и жалко.
      За краской его намалеванного рта я вижу бледные губы.
      Кто-то еще подходит к нашему столику.
      Кто-то кричит: «Надо составить столы».
      Начинают сдвигать столы.
      Я выхожу на улицу.

<…>

В ПИВНОЙ

      День. Солнце. Я иду по Невскому. Навстречу идет С. Есенин.
      Он в элегантном синем пальто с поясом. Без шляпы.
      Лицо у него бледное. Глаза потухшие. Он медленно идет. Что-то бормочет. Я подхожу к нему.
      Он хмур, неразговорчив. Какое-то уныние во всем его облике.
      Я хочу уйти, но он не отпускает меня.
      — Вам нехорошо? Вы нездоровы? — спрашиваю я его.
      — А что? — тревожно спрашивает он. — У меня плохой вид?
      И вдруг смеется. Говорит:
      — Старею, милый друг… Скоро ударит тридцать…
      Мы доходим до Европейской гостиницы. Минуту Есенин стоит у подъезда, потом говорит:
      — Зайдемте напротив. В пивную. На минуту.
      Мы входим в пивную.
      За столиком поэт В. Воинов с друзьями. Он радостно идет нам навстречу. Мы садимся за его столик. Кто-то разливает пиво по кружкам.
      Есенин что-то говорит официанту. И тот приносит ему стакан рябиновки.
      Закрыв глаза, Есенин пьет. И я вижу, как с каждым глотком к нему возвращается жизнь. Щеки его делаются ярче. Жесты уверенней. Глаза зажигаются.
      Он хочет снова позвать официанта. Чтобы отвлечь, я прошу его почитать стихи…
      Он соглашается почему-то с готовностью и даже с радостью.
      Встав со стула, он читает поэму «Черный человек».
      Вокруг столика собираются люди. Кто-то говорит: «Это Есенин».
      Нас окружает почти вся пивная.
      Еще минута, и Есенин стоит на стуле и, жестикулируя, читает свои короткие стихи.
      Он чудесно читает и с таким чувством и с такой болью, что это всех потрясает.
      Я видел многих поэтов на эстраде. Я видел их необычайный успех, видел овации, восторг всего зала, но я никогда не видел таких чувств и такой теплоты, как к Есенину.
      Десятки рук подхватывают его со стула и несут к столику. Все хотят чокнуться с ним. Все хотят дотронуться до него, обнять, поцеловать…
      Тесным кольцом толпа окружает столик, за которым он теперь сидит.
      Я выхожу из пивной.